Михалыч проснулся от странного, настойчивого стука, который отдавался не только в ушах, но и в сердце. За окном свирепствовал ветер, швырявший колючую снежную крупу в стёкла, и сквозь его вой доносились скрипы железа и глухие удары дерева о дерево. Михалыч прислушался, его собственное сердце отстукивало тот же тревожный ритм. Будильник показывал без пятнадцати пять. Нужно было выяснить источник шума.
Он надел валенки, накинул тулуп и вышел навстречу ветру, прихватив с собой молоток и горсть гвоздей. Снегу намело почти по колено. Источник шума нашёлся быстро: гремели ставни на доме соседки Аннушки. Она этой ночью дежурила у тяжело больной Полины Семёновны. Пробираясь сквозь сугробы до крыльца, Михалыч подбил ставню, проверил надёжность крючка и, довольный собой, вернулся обратно по свежему следу. Стянув промокшие валенки, он вытряхнул снег и поставил их у ещё не натопленной печи.
— Надо было штаны поверх голенищ натянуть, — проворчал он.
В этот момент из настенных часов выскочила кукушка и замерла на полпути. Михалыч привычным движением задвинул её обратно. Ходики сломались месяц назад, а руки всё не доходили до починки. Ему, как мастеру, односельчане несли неисправные приборы, и их надежды на вторую жизнь механизмов он оправдывал. А свои ждали своего часа. «Ну, сегодня уж я до вас доберусь», — подумал он, но неожиданный стук в дверь прервал его размышления.
— Открыто! — крикнул он.
На пороге стояла Анна Владимировна, его соседка и любимая женщина.
— Полина умерла, — не спросил, а предположил Михалыч.
— Час назад. Неожиданно как-то… — ответила Анна.
— Почему неожиданно? У неё была серьёзная болезнь.
— Я имела в виду – неожиданно сегодня. Вечером она попросила картошку в мундире да капустки. Покормила я её и сама прилегла. Потом Поля чаю захотела, крепкого, с чабрецом. Целую чашку выпила. После чая включили телевизор. Где-то через полчаса говорит: «Выключай, спать хочу. И ты ложись». Я легла на кухонном диванчике. Каждый раз ходила, проверяла. А в четыре утра пошла, смотрю – грудь не поднимается. Я её за руку – тепло уходит. Испугалась, кричу, а она молчит. Позвонила тёте Нине. Она пришла, проводила меня домой. Иди, говорит, отдыхай. Созову бабок, без тебя разберёмся, что и как. Я пошла. Дошла до дома, а заходить боюсь. Страшно одной. Вот пришла к тебе.
— Ну и правильно, — сказал Михалыч, помогая ей снять пальто и усаживая на стул. Он стянул с её ног валенки.
— Тоже снегу набрала, — заметил он.
— Почему «тоже»?
— Ставня у тебя с крючка слетела. Громыхала. Ходил, наладил.
— Спасибо, Миша.
— Есть хочешь? Сейчас глазунью сделаю.
— Не хочу, а горячего чаю выпила бы.
— Потерпи немного. Сейчас поставлю.
Не дожидаясь, когда нагреется печная плита, Михалыч включил газовую горелку. На одну конфорку поставил чайник, на другую – сковороду, плеснув масла и разбив два яйца.
— Миша, надо детям Полины сообщить, — предложила Анна, протянув ему записную книжку.
— Здесь телефоны Ирины и Олега. Позвони сам, я без очков ничего не разберу.
— Сейчас яйца пожарятся, позвоню.
Через несколько минут глазунья была готова. Поставив сковороду на стол, он взял с тумбочки телефон, пролистал книжку и нашёл номер Олега.
— Олег, здравствуй. Это Михаил Михайлович… Олег, твоя мама сегодня скончалась… Похороны, как положено, на третий день…
Михалыч прижал трубку сильнее к уху. В динамике шумели голоса, щёлкали клавиши, кто-то смеялся.
— Пятнадцать лет! Ни звонка. Ни одной посылки. Человек, которого мать кормила, воспитала, дала образование, не может приехать и проводить родного человека в последний путь.
— Миша, что случилось? — спросила Анна.
— Нет у него ни родной деревни, ни матери, — тихо сказал он. — Не может! У него ответственные переговоры с заказчиком. Бизнесмен хренов.
Отодвинув печную заслонку, он подкинул дров. Анна села за стол, взяла вилку и, словно в забытьи, начала есть. Михалыч, несмотря на только что состоявшийся разговор, глядел на неё с улыбкой.
— Ты чего улыбаешься? — спросила она, когда доела.
— Придётся яйца снова жарить.
Она глянула на пустую сковороду.
— О боже! Я… всё съела?
— Да. И с аппетитом.
— Может, я схожу с ума?
— Нет, Аннушка. Это нервы. А вот и чайник закипел.
Он достал варенье, мятные пряники. Чай пили молча. В доме постепенно разливалось тепло от печи, смывая холод и тревогу.
— Давай дочке позвоним, — сказала Анна.
Михалыч нашёл в блокноте номер Ирины.
— Ирина, здравствуй… Ирина, Полина Семёновна скончалась… Ира, ты меня слышишь? Пожалуйста, успокойся… Похороны послезавтра… Нет, брату не звони. Только что говорил с ним. Он не приедет. Не может. Занят. Не волнуйся. На станции тебя встретят. Успокойся, Ирина! Я же сказал: тебя встретим. Бери билет на завтра.
Михалыч положил трубку.
— Миша, — тихо сказала Анна, — пойдём ко мне. Посмотрим, не выстудило ли дом.
— Сам схожу. Затоплю твою печь. Ложись, поспи. Потом в управу сбегаю: насчёт могилки, поминального обеда.
— Миша, спасибо! Что бы я без тебя делала?
— Всё то же самое, но без меня.
Он оделся, у двери обернулся:
— Поспи, Аннушка. Я ушёл.
Метель стихла, словно выдохлась за ночь. Михалыч подошёл к дому Анны, обмёл веником валенки на крыльце и вошёл. В комнатах было прохладно. Из-за занавески на печи выглянул кот. Спрыгнув, он подошёл к пустой миске и требовательно мяукнул. Михалыч открыл банку, выложил содержимое. Кот удовлетворённо фыркнул и принялся есть. Михалыч принёс из сеней охапку дров, сложил в печь, растопил куском бересты.
Выйдя на улицу, он направился в сторону администрации.
— Привет, Михалыч! Куда бежим? — окликнул его местный фермер Смирнов Игорь.
— В управу. Полина Семёновна умерла.
— В курсе. Управляющий поручил мне организацию. Могилку завтра копать начнут. Покрышки сегодня завезём, греть будем.
— Чуть не забыл, Игорь. Завтра Ирина приезжает, надо встретить.
— Знаю. Только что она мне звонила. Я встречу, — Игорь на мгновение отвёл глаза, и Михалыч заметил это.
— Игорь, дай снегоход. Веток ели и пихты привезу.
— Гараж не заперт. Бак полный. Цепляй сани и езжай.
Дойдя до гаража, Михалыч снял замок, распахнул ворота. Снегоход завёлся со второго раза. Зацепив сани, поехал в лесной массив в полукилометре от деревни. Нарезав пушистых веток, направился к дому покойной. Отцепил сани, вошёл. Сказал женщинам, хлопочущим на кухне, что привёз лапник.
— Спасибо, Михалыч! Сейчас начнём венки вязать, — отозвалась баба Нина.
Михалыч надел шапку и вышел. Отогнав технику в гараж, вернулся домой. Боясь разбудить Анну, тихо открыл дверь. Кухню наполняло густое, сытное дыхание борща. Анна у печи колдовала над обедом.
— Не сердись, — сказала она, не оборачиваясь. — Я тут без спроса хозяйничала.
— Я не сержусь, — его голос сорвался на шёпот. — Наоборот. Ты хоть вздремнула?
— Выспалась. Сейчас будем обедать. Рассказывай, где был.
— Игорь мужиков направит копать могилу. Дорогу почистили, покрышки завезли.
— Покрышки? Зачем?
— Землю отогревать. Мёрзлая, как камень.
— Эх, память… — Анна отставила половник, её взгляд уперся в окно. — Мужа тоже в мороз хоронили. Тогда дровами грели, — она замолчала, и в тишине запах борща стал ещё ощутимее. — Иней-то какой на стёклах… Словно языки пламени.
— Солнце подсвечивает.
— Что насчёт Ирины?
— Игорь сам её встретит, — Михалыч помялся. — Помню, он юным за ней бегал.
— Он и сейчас её любит. Как только она разошлась, каждую неделю в город ездит. Помогает.
— Не знал, — Михалыч покачал головой. — Хороший мужик.
После обеда он взял тарелки.
— Оставь, я сама.
— Аннушка, я вкуснейший борщ съел, дай хоть посудой отработаю.
— Тогда я сбегаю, проверю печь и покормлю скотину с котом. Часов в восемь сходим к покойной. Побудем немного – и по домам.
— Отличная идея. Скотину твою сам накормлю. Отдыхай, — он сделал паузу. — Есть дополнение: ты остаёшься у меня. Навсегда. Я твоего кота принесу сюда. Не будем же каждый день бегать его кормить. Да и корову с овцами переведём ко мне. Хлев большой, места хватит и моим, и твоим.
— Миша, так сразу? Что о нас подумают?
Он шагнул ближе, обнял её, поцеловал и нежно прижал к себе.
— Пять лет мы ходили друг к другу крадучись, словно боялись спугнуть тишину. А сегодня, когда Поля ушла, я вдруг понял: тишина – это не покой. Это пустота. И я больше не хочу её беречь. Оставайся. Не на день, не на месяц. Навсегда. Это теперь твой дом.
Анна опустила глаза. Где-то в углу тикали часы, и этот звук больше не казался одиноким.
— Я тоже давно думала об этом, — шёпотом сказала она. — Главное, чтобы нас поняли, — она кивнула на портрет покойной жены Михалыча.
— Твой Виктор и моя Марина, царствие им небесное, поймут. Они там, Аннушка, а мы здесь.
— Ты очень решительный, — глядя ему в глаза и слегка улыбнувшись, произнесла она.
— Уже не переделаешь. Осваивайся. Это теперь твой дом. Я пошёл!
Анна обняла его, и в уголках её глаз заблестели слёзы.
— Всё у нас получится! — сказала она, и в голосе пробилась уверенность. — Иди. Правда не знаю, как ты кота-то принесёшь?
— За пазухой. Надеюсь, не вырвется.
Михалыч взял её руку в свою ладонь, другой погладил по волосам, касаясь седины, светящейся, как иней на солнце.
— Я скоро.
Обувшись, он вышел. Проводив его, Анна обвела кухню глазами, прошла в спальню. «На кухне занавески поменять, в спальне шторы», — пронеслось в голове. Радость, тёплая и широкая, заполнила её, но где-то на дне шевельнулась неловкая мысль – боязнь снова привыкать, делить тишину. Она села на кровать, привалилась к стене и задремала.
Дрёму прервал скрип двери. Вернулся Михалыч, запыхавшийся, с искорками снега на бровях и воротнике, следом, виновато мурлыкая, робко вошёл кот, стал озираться на новом месте. Увидев хозяйку, метнулся к ней, потёрся о ноги, а потом, распушив хвост, по-хозяйски обошёл каждый угол.
— Я его в сенях из-за пазухи вытащил, — объяснил Михалыч, наливая в плошку молока.
Кот посмотрел на него, потом на Анну, словно оценивая новую расстановку сил и, не притронувшись к молоку, запрыгнул на печь и скрылся за занавеской.
— Вечером, когда пойдём от Полины, заглянем ко мне. Я вещи соберу.
— Конечно, Аннушка.
— Что будем готовить на ужин?
— Котлеты. С макаронами. Фарш в холодильнике.
— Сделаю тебе парочку на ужин и парочку на завтрак.
— А себе?
— Ты же знаешь, что жареное мне нельзя.
— И что теперь, голодать будешь? Не позволю! — Михалыч нахмурился. — В холодильнике курица.
— Она уже в кастрюльке, — виновато улыбнувшись, произнесла Анна.
— Вот и славненько, — ответил Михалыч.
Она принялась готовить. Звон ножа, шипение масла – звуки, наполнявшие дом иным смыслом, уютом и будущим. Михалыч вернулся к часам, к мелким винтикам, которые собирались в механизм их общего времени.
К половине восьмого ужин дымился на столе, а отремонтированные ходики мерно тикали на стене, отсчитывая секунды их новой совместной жизни. После ужина пили чай с липовым медом. Михалыч встал, подошёл сзади, обнял её за плечи,