Недалеко от горы Чека вскоре может появиться уникальный арт-объект, вдохновленный мифологическими традициями и сказаниями. Проведенный анализ трех водных преград из различных культур – реки Смородины в русских сказках, моста Чинват в зороастрийской «Авесте» и реки на пути Урал-батыра в страну Катила – выявляет их глубокое типологическое родство, что открывает новые горизонты для культурного туризма. Подробности можно найти в Кизильском вестнике.
Каждый из этих мифологических элементов представляет собой универсальный архетип пограничной реки, символизирующей разделение мира живых и мертвых. Это место служит последним испытанием для героев или душ перед переходом в инобытие. В частности, река Смородина в русском фольклоре представляет собой четко обозначенный рубеж. Исследования, проведенные В.Я. Проппом, указывают на то, что она «отделяет мир живых от мира мертвых» и является аналогом древнегреческого Стикса.
Описание реки Смородины подчеркивает ее смертоносную природу: на берегах «лежат кости человечьи», а сама река «свирепая», с огненными струями и искрами. В заговорах она именуется «смородяной», что связано со словом «смород» – «зловоние, смрад». Переправа через Смородину, осуществляемая по Калинову мосту, смертельно опасна и доступна лишь богатырям, которые вступают в бой с чудовищами, охраняющими вход в потусторонний мир.
Аналогичный функционал выполняет мост Чинват в зороастрийской традиции. В «Авесте» он служит пограничной рекой между царствами живых и мертвых, где проходит суд над душами божествами Сраоша, Рашну и Митрой. Для праведника мост широк и ведет в рай, а для грешника он становится тонким, как лезвие бритвы, и душа срывается в ад. Эта символика также находит отражение в чувашской похоронной обрядности, где ритуальный мост Шинави, через который проходят на кладбище, символизирует грешность умершего.
В башкирском эпосе «Урал-батыр» страна, куда отправляется герой, называется страной Катила, что в переводе с иранских языков означает «убийца». Это указывает на то, что перед нами описание потустороннего мира. Описание этой страны акцентирует ее «загробную» природу: там «плач и стоны», а «из человеческих костей сложены горы». Жители предстают перед Уралом «голыми», что часто указывает на пребывание в мире мертвых. Хотя прямого описания реки-границы в источниках нет, сам факт спуска Урала «под землю» в страну смерти свидетельствует о необходимости преодоления рубежа, аналогичного рекам в других традициях.
Таким образом, река Смородина, мост Чинват и страна Катила представляют собой варианты одного мифологического мотива: переход через сакральную водную преграду, знаменующий встречу со смертью и посмертным воздаянием. Различия заключаются в акцентах: славянская традиция акцентирует внимание на героической битве, зороастрийская – на нравственном суде, а башкирский эпос – на спуске в царство смерти как пространстве для подвига.
Также интересен анализ образов, связанных с Бабой-ягой из славянских сказок, старухой с дочерью из эпоса «Урал-батыр» и старухой Даэной на мосту Чинват. Все они представляют собой пограничницу, судью и хранительницу знания, стоящую на пороге между мирами. Баба-яга символизирует мир мертвых и является его стражем, в то время как Даэна встречает души на мосту Чинват и изменяет свой облик в зависимости от поступков человека. Аналогичную функцию выполняет старуха в «Урал-батыре», которая, вероятно, является нравственным порогом перед решающей битвой.
Во всех этих традициях образ старухи несет двойственную природу. Баба-яга может выступать как дарительница, так и похитительница, в то время как Даэна иногда предстаёт как «прекрасная дева» для праведника или как отвратительная старуха для грешника. Этот мотив преображения и переменчивости является ключевым для всех трех персонажей.
Связь с темой смерти также подчеркивается атрибутами. Баба-яга изображается с «костяной ногой» и живет в избушке на «курьих ножках». Даэна вершит суд на мосту Чинват, а страна Катила описана как покрытая горами человеческих костей, что перекликается с образом забора из человеческих костей вокруг жилища Бабы-яги.
Таким образом, все три образа являются функциональными близнецами, выступая в роли архетипических «стражей порога». Их встреча всегда представляет собой нравственный экзамен, проверку на готовность перейти в иное состояние. В славянской традиции этот экзамен чаще связан с индивидуальным обрядом инициации, в зороастрийской – с посмертным судом, а в башкирском эпосе – с испытанием перед решающей битвой.
Эти параллели свидетельствуют об общих индоевропейских корнях мифологических представлений, где фигура старой женщины у дороги в мир иной служит универсальным воплощением перехода, суда и мудрости. Старуха на мосту Чинват является древней версией образа Бабы-Яги.
С учетом глубокой смысловой связи между образами из «Урал-батыра» и «Авесты», место близ горы Чакат-и-Дайтик (Чеки-горы-на-Урале) представляет огромный потенциал для создания уникального туристического объекта. Здесь, на стыке географических и мифологических миров, в центре Эран Вежа, действительно имеет смысл возвести арт-объект, посвященный пограничной старухе, объединяющей в себе все эти образы.
P.S. В процессе написания этой статьи о Бабе-Яге, я снова обратился к материалам о мосте Чинват и горе Правосудия Чакат-и-Дайтик. В какой-то момент я заметил, что описание хребта Ирендык из древних текстов напоминает клинок, простирающийся от хребта Уралтау/Хара Березаити до окрестностей Чеки-горы-на-Урале. Это может говорить о том, что маковины хребта воспринимались древними ираноариями как опоры моста Чинват. Интересно, что название реки Сакмара может означать «Иди осторожно» или «Река мертвых саков». Если маковины хребта Ирендык действительно являются мостом Чинват в мир мертвых под горой Ямантау, то это открывает новые горизонты для исследований.
Ильдар АТАУЛЛИН, краевед.