В последние годы интерес к мифологическим традициям и их связи с современным искусством неуклонно растёт. Примером этого может служить обсуждение возможности создания сказочного арт-объекта в окрестностях горы Чека, где, как предполагается, могут пересекаться различные мифологические параллели. В частности, анализ трёх водных преград из разных культур показывает их глубокую связь и типологическое родство. Эти водные преграды, такие как река Смородина в русских сказках, мост Чинват в зороастризме и река на пути Урал-батыра в страну Катила, представляют собой универсальный архетип пограничной реки, отделяющей мир живых от мира мёртвых. Эта река служит местом последнего испытания для героя или души перед переходом в инобытие. Подробно об этом рассказывает Кизильский вестник.
В русском фольклоре река Смородина, известная также как Огненная река, представляет собой чётко обозначенный рубеж между мирами. В трудах В.Я. Проппа она описывается как река, отделяющая мир живых от мира мёртвых, и является аналогом древнегреческого Стикса. Описание этой реки подчеркивает её смертоносную природу: по берегам можно найти «кости человеческие», а сама река «свирепая», с огненными струями и искрами. Заговоры упоминают её как «смородяную», что указывает на связь со словом «смород» — зловоние, смрад. Переправа через Смородину по Калинову мосту, от слова «калёный» (раскалённый), является смертельно опасной и доступна только для богатырей, которые вступают в бой с чудовищами, охраняющими вход в потусторонний мир.
В зороастрийской традиции мост Чинват выполняет аналогичную функцию, но с акцентом на посмертный суд. В «Авесте» этот мост представляет собой переход через пограничную реку между царствами живых и мёртвых, где происходит суд над душой божествами Сраоша, Рашну и Митрой. Символика моста двойственна: для праведника он широк и ведёт в рай (Гаронману), тогда как для грешника становится «тонким, как лезвие бритвы», и душа срывается в ад. Интересно отметить, что чувашская похоронная обрядность сохранила прямую параллель с этим образом: ритуальный мост Шинави (от авестийского Чинват) через канавку на пути к кладбищу, где шатающиеся брёвна символизируют грешность умершего.
В башкирском эпосе «Урал-батыр» страна, куда отправляется герой, носит имя царя Катила, что в переводе с иранских языков означает «убийца, убивец». Это название указывает на то, что перед нами описание потустороннего мира. Описание страны подчёркивает её «загробную» природу: там «плач и стоны», люди «льют кровавые слёзы», «из человеческих костей сложены горы», а земля «утопает в крови». Важным маркером является то, что жители предстают перед Уралом «совершенно голыми», что в мифологии часто указывает на пребывание в мире мёртвых. Хотя в найденных источниках прямое описание реки-границы отсутствует, факт спуска Урала «под землю» в страну смерти указывает на необходимость преодоления рубежа, аналогичного рекам в других традициях. Мотив пути в иной мир и жертвоприношений, царящих там, также близок к испытаниям у Калинова моста.
Таким образом, река Смородина, мост Чинват и страна Катила представляют собой варианты одного и того же мифологического мотива: переход через сакральную водную преграду, знаменующий встречу со смертью и посмертным воздаянием. Различия лишь в акцентах: славянская традиция делает упор на героическую битву и физическое преодоление препятствия; зороастрийская – на нравственный суд и посмертное воздаяние; башкирский эпос – на спуск в подземное царство смерти как пространство для подвига. Тем не менее, суть остается единой: попасть в иной мир невозможно без переправы через эту грозную реку, где решается судьба путника.
Проводя параллель между тремя образами – Бабой-ягой из славянских сказок, старухой с дочерью из эпоса «Урал-батыр» и старухой Даэной на мосту Чинват из «Авесты», можно проследить единый архетип, который воплощает собой пограничницу, судью и хранительницу знания. Все три фигуры стоят на пороге между мирами: миром живых и потусторонним, миром профаническим и сакральным. Исследователь В.Я. Пропп отмечает, что Баба-яга в русских сказках «символизирует мир мёртвых, она – его страж», а её жилище на опушке леса – это граница между двумя мирами. Зороастрийская Даэна встречает души на мосту Чинват, который «соединяет мир живых и мир мёртвых», при этом облик Даэны меняется в зависимости от поступков человека. Аналогичную пограничную функцию, вероятно, несёт старуха на пути Урал-батыра в страну Катила, и её встреча с Уралом является нравственным порогом перед решающей битвой с силами зла.
Во всех трёх традициях образ несёт двойственную, амбивалентную природу. Баба-яга предстаёт в трёх ипостасях: дарительницы (помогает герою), похитительницы (угрожает) и воительницы. Эта амбивалентность отражает саму суть пограничья. Даэна предстаёт либо как «прекрасная и ловкая дева» для праведника, либо как отвратительная старуха для грешника. Старуха в эпосе «Урал-батыр» также может обладать двойственным посланием – предупреждать или испытывать перед вступлением в мир, где правит Катил («убийца»). Этот мотив преображения или переменчивости – ключевой для всех трёх персонажей.
Связь со смертью подчёркивается также и атрибутами. Баба-яга – «костяная нога», её избушка стоит на «курьих ножках». Даэна вершит суд на мосту Чинват, где души проходят по «лезвию бритвы». В эпосе «Урал-батыр» страна Катила описана как место, где «земля покрыта горами человеческих костей», что перекликается с «забором из человеческих костей» вокруг жилища Бабы-яги. Таким образом, все три образа – функциональные близнецы. Они являются архетипическими «стражами порога», чья встреча – всегда нравственный экзамен, проверка на готовность перейти в иное состояние. В славянской традиции этот экзамен чаще связан с индивидуальным обрядом инициации героя, в зороастрийской – с посмертным судом над душой, а в башкирском эпосе – с испытанием перед битвой за судьбы мира.
Эти параллели свидетельствуют об общих индоевропейских (и шире – евразийских) корнях мифологических представлений, где фигура старой женщины у дороги в мир иной является универсальным воплощением перехода, суда и мудрости. Таким образом, старуха на мосту Чинват может быть воспринята как один из самых древних образов современной Бабы-яги.
Учитывая глубокую смысловую связь между древними эпическими образами – старухой у «дороги» в «Урал-батыре» и Даэной на мосту Чинват в «Авесте», локации близ горы Чакат-и-Дайтик (Чеки-горы-на Урале) действительно обладают огромным потенциалом для создания уникального туристического объекта. Здесь, на стыке географических и мифологических миров, в географическом центре Эран Вежа, имеет смысл возвести арт-объект, посвящённый пограничной старухе, вобравшей в себя все эти образы.
P.S. Когда я писал этот текст про образ Бабы-яги, вновь поработал над материалом про мост Чинват и гору Правосудия Чакат-и-Дайтик. В какой-то момент я понял, что передо мной из древних текстов проглядывает описание хребта Ирендык! Он, подобно клинку, протягивается от хребта Уралтау/Хара Березаити к окрестностям Чеки-горы-на-Урале. Следовательно, маковины хребта действительно могли быть восприняты древними ираноариями как опоры моста Чинват? Это наводит на размышления о малопонятном и труднообъяснимом до сих пор названии реки Сакмара, как «Иди осторожно» или «Река мёртвых саков». Если маковины хребта Ирендык действительно являются мостом Чинват в царство мёртвых под горой Ямантау, то всё становится на свои места.
Ильдар АТАУЛЛИН, краевед.